Поэзия Питает Душу

Николай Гумилев. Звездный ужас

************************************************************************************************************************************************************************

Transcript

Это было золотою ночью, Золотою ночью, Но безлунной. Он бежал, Бежал через равнину, На колени падал, Поднимался, Как подстреленный метался заяц, И горячие струились слезы по щекам морщинами изрытым, По козлиной старческой бородке, А за ним его убежали дети, А за ним его убежали внуки, И в шатре из небеленой ткани брошенная правнучка бежала. Возвратись, Ему кричали дети, И ладони складывали внуки. Ничего худого не случилось, Овцы не наелись молочая, Дождь огня священного не залил, Ни косматый лев, Ни зен жестокий к нашему шатру не подходили. Черное пред ним черняло круче, Старый круче в темноте не видел, Рухнул так, Что затрещали кости, Так что чуть души себе не вышиб, И тогда еще ползти пытался. Но его уже схватили дети, За полы придерживали внуки, И такое он им молвил слово. Горе, Горе, Страх, Петля и яма для того, Кто на земле родился, Потому что столькими очами на него взирает с неба черный и его высматривает тайны. Этой ночью я заснул как должно, Обернувшись шкурой, Носом в землю. Снилась мне хорошая корова с выменем отвеслым и раздутым. Под нее подполз я поживиться молоком парным, Как уж я думал. Только вдруг она меня легнула. Я перевернулся и проснулся. Был без шкуры я и носом к небу. Хорошо еще, Что мне вонючка, Правый глаз поганым соком выжгла, А не то, Глядя в оба глаза, Мертвым бы остался я на месте. Горе, Горе, Страх, Петля и яма для того, Кто на земле родился. Дети взора опустили в землю, Внуки лица спрятали локтями. Молчаливо ждали все, Что скажет старший сын с седою бородою. И такое он промолвил слово. С той поры, Что я живу со мною, Ничего худого не бывало, И мое выступает сердце, Что и впредь худого мне не будет. Я хочу обоими глазами посмотреть, Кто это бродит в небе. Вымолвил и сразу лег на землю. Ниничком на землю лег, Спиною. Все стояли, Затаив дыхание, Слушали и ждали очень долго. Вот старик спросил, Дрожа от страха, Что ты видишь? Но ответа не дал старший сын с седою бородою. И когда над ним склонились братья, То увидели, Что он не дышит, Что лицо его темнее меди, Исковеркано руками смерти. Ух, Как женщины заголосили, Как заплакали, Завыли дети. Старый бороденку дергло хрипло, Страшные проклятия выкликая. На ноги вскочили восемь братьев, Крепких мужей, Ухватили луки. Выстрелим, Они сказали, В небо. И того, Кто бродит там, Подстрелим. Что нам это за напасть такая? Но вдова умершего вскричала, Мне отмщенье, А не вам отмщенье. Я хочу лицо его увидеть, Горло перервать ему зубами и когтями выцарапать очи. Крикнула и брякнулась на землю. Но глаза зажмуривши и долго про себя шептала заклинания, Грудь рвала себе, Кусала пальцы. Наконец взглянула, Усмехнулась и закуковала, Как кукушка. Лин, Зачем ты к озеру? Линоя, Хороша печенка антилопы? Дети, У кувшина нос отбился, Вот я вас. Отец, Вставай скорее. Видишь, Зенды с ветками омелы, Тростниковые корзины тащат. Торговать они идут, Не биться. Сколько здесь огней, Народа сколько. Собралось все племя. Славный праздник. Старый успокаиваться начал, Трогать шишки на своих коленях. Дети луки опустили, Внуки осмелели, Даже улыбнулись. Но когда лежавшая вскочила на ноги, То все позеленели. Все вспотели даже от испуга. Черная, Но с белыми глазами яростно наметалась воя. Горе-горе, Страх, Петля и яма. Где я? Что со мной? Красный лебедь гонится за мной. Дракон трехглавый крадется. Уйдите, Звери, Звери. Рак не тронь. Скорее от Козерога. И когда она все с тем же воем, С воем обезумевшей собаки, По хребту горы помчалась к бездне, Ей никто не побежал в догонку. Смутные к шатра вернулись люди, Сели вкруг на скалы и боялись. Время шло к полуночи. Гиена ухнула и сразу замолчала. И сказали люди. Тот, Кто в небе, Бог или зверь, Он верно хочет жертвы. Надо принести ему телицу, Не порочную, А траковицу, На которую досель мужчина не смотрел ни разу с вожделением. Умер гар. Сошла с ума горая. Дочери их только восемь весен. Может быть, Она и пригодится. Побежали женщины и быстро притащили маленькую гару. Старый поднял свой топор кремневый. Думал, Лучше продолбить ей темя, Прежде чем она на небо взглянет. Внучка ведь она ему и жалко. Но другие не дали. Сказали, Что за жертва с теменем долбленным. Положили девочку на камень. Плоский черный камень, На котором до сих пор пылал огонь священный. Он погас во время суматухи. Положили и склонили лица. Ждали. Вот умрет она и можно. Будет всем пойти заснуть до солнца. Только девочка не умирала. Посмотрела вверх, Потом направо, Где стояли братья. После снова вверх и захотела спрыгнуть с камня. Старый не пустил, Спросил, Что видишь. И она ответила с досадой. Ничего не вижу. Только небо. Вогнутое, Черное, Пустое. И на небе огоньки повсюду. Как цветы весною на болоте. Старый призадумался и молвил. Посмотри еще. И снова Гара долго-долго на небо смотрела. Нет, Сказала. Это не цветочки. Это просто золотые пальцы. Нам показывают на равнину, И на море, И на горы зендов. Нам показывают, Что случилось, Что случается, И что случится. Люди слушали и удивлялись. Так не то, Что дети, Так мужчины. Говорить доныне не умели. А у Гары пламенели щеки. Искрились глаза, Алели губы. Руки поднимались к небу. Точно улететь она хотела в небо. И она запела вдруг так звонко. Словно ветер в тростниковой чаще. Ветер с гор Ирана на Евфрате. Мели было восемнадцать весен. И она не ведала мужчины. Вдруг она упала рядом с Гарой. Посмотрела и запела тоже. А за мелой Аха. А за Ахой ур ее жених. И вот все племя, Полегло и пело, Пело, Пело. Словно жаворонки с жарким полднем. Или с мутным вечером лягушки. Только старая отошел в сторонку. Зажимая уши кулаками. И слеза катилась за слезою. Из его единственного глаза. Он свое оплакивал падение. Скруча шишки на своих коленях Гара. И вдову его, И время прежнее. Когда смотрели люди на равнину, Где паслось их стадо. На воду, Где пробегал их парус. На траву, Где их играли дети. Они в небо черное, Где блещут. Недоступные. Чужие звезды.

Reviews

Спасибо дорогая!